|
|
Воспоминания о художнике
Е. А. Полевицкая. Памяти друга
Мы обе воспитывались в Санкт-Петербургском Александровском институте в интернате, общеобразовательные классы которого закончили в 1898 году. Юлия Прошинская, девушка гордая, держалась одиночкой и с трудом переносила институтский режим, заимствованный у монастырских католических школ Парижа Подробнее >> Словарь >> Сен-Дени и Сакр-Кёр, где воспитанием девушек руководили монахини. В наших институтах-интернатах католическая религия была заменена православной, а воспитание девиц было поручено людям с сильно развитой склонностью к религиозности и к обожанию самодержавного «миропомазанника божия».
Юлия не пожелала остаться еще на два года в стенах института для прохождения специальных педагогических классов, на что по отметкам аттестата имела право, и, выйдя из института, занялась живописью Подробнее >> Словарь >>. Она и в институте была одной из четырех воспитанниц, которые пользовались, как отличницы в этом предмете, уроками живописи Подробнее >> Словарь >> масляными красками.
Наша дружба, начавшаяся в юности, не ослабла и вне стен института, несмотря на то что судьба повела нас разными дорогами.
В одно из моих посещений семьи Прошинских я встретила Бориса Михайловича Кустодиева. Это был молодой человек среднего роста, нежного сложения, блондин с мягкими, легкими, слегка рыжеватыми полосами, с белой кожей лица и рук, со здоровым румянцем на щеках. Легко краснеющий, он очень внимательным и проницательным взглядом неотступно изучал своего собеседника. Он не пропускал ни малейшего выражения лица, руки, тела и по этим «проводникам» проникал в психический мир наблюдаемого.
Расцветка радужной оболочки его глаз была интересна тем, что сероватый тон ее не смешивался с желтоватым — они лежали рядом, что создавало впечатление искорок, которые тем ярче вспыхивали, чем веселее был Борис Михайлович. Характер у него был легкий, склонный к незлобивому юмору, к радостному, заразительному смеху.
В 1905 году Борису Михайловичу была предоставлена в здании Академии художеств мастерская, и тогда-то он предложил сделать мой портрет. Этот портрет был им выполнен на тонированной бумаге цветными Подробнее >> Словарь >> карандашами, что было тогда модно. Борис Михайлович первоначально предполагал, что для работы над портретом ему понадобится три сеанса, но задача оказалась более трудной, сходство не давалось, и я позировала ему дней тридцать. Позировать ему было приятно. Работал он легко, в светлом настроении. В начале сеанса он развлекал свою модель шутками и рассказами, вызывая нужное ему самочувствие и, лишь установив его, «пускал» себя в творческое состояние. Радостная волна поднимала его в тот мир, в котором он был дома, и, ощущая счастье творчества Подробнее >> Словарь >>, он спешил занести на холст Подробнее >> Словарь >> черты образа Подробнее >> Словарь >>, осознанные во время перерыва между сеансами или увиденные сейчас, внезапно, вдруг вскрывшиеся только что перед ним. Портрет был куплен на выставке «Нового общества художников» любителем-коллекционером, а сейчас находится в Киеве, в Музее русского искусства.
В 1907 году, будучи ученицей А. П. Петровского в Музыкально-драматической школе Е. П. Рапгофа в Петербурге, я участвовала в ученическом спектакле в зале б. Благородного собрания, исполняя роль Марии в сцене встречи двух королев в «Марии Стюарт» Шиллера. Борис Михайлович пришел посмотреть и одобрительно, очень серьезно отозвался о моем исполнении роли; особенно ему понравилась выразительность моих рук. Способности жизнью рук передавать движения души и свойства природы человека он придавал исключительное, первостепенное, решающее значение. Он нашел, что путь драматической актрисы для меня наиболее правильный путь (до этого я занималась также живописью Подробнее >> Словарь >> и пением).
Когда я уехала в Гельсингфорс на мой первый зимний сезон (1908/09 года) и хотела точно выполнить ремарку автора, что героиня, которую я должна была играть в пьесе «Обнаженная» Анри Батайля, носит платье «в стиле Боттичелли» (в то время все платья, все театральные костюмы актриса должна была делать и оплачивать сама), я письмом просила Бориса Михайловича набросать эскиз нужного мне платья. Он любезно прислал мне акварельный набросок платья цвета Подробнее >> Словарь >> аквамарина.
Зимний сезон 1909/10 года я провела в Петербурге, работая в театре В. Ф. Комиссаржевской (на Офицерской улице). Борису Михайловичу понадобилась в то время модель «с девичьей грудью», чего среди профессиональных натурщиц он не мог найти. Его жена подала ему мысль обратиться с просьбой о позировании ко мне и взялась узнать мое отношение к этому вопросу.
Я до поступления на драматические курсы занималась несколько лет живописью Подробнее >> Словарь >> и смотрела на обнаженное тело глазами профессионала-художника, без тени «буржуазных предрассудков». Он начал лепить из глины. Сеансы проходили на квартире Кустодиевых в очень приятной дружеской атмосфере. Я позировала раз пять. Для какой работы ему был нужен этот эскиз — я не знаю, но хочу думать, что он помог Борису Михайловичу в разрешении поставленной им перед собой задачи1.
Еще об одной важной для меня услуге, оказанной Борисом Михайловичем, хочу я рассказать. Когда я узнала, что буду в Харькове у H. Н. Синельникова играть в зимнем сезоне 1910/11 года Катерину в «Грозе», я обратилась к Борису Михайловичу с просьбой помочь мне оформить ее внешний облик. Катерину я уже играла в школе под руководством А. П. Петровского — моего учителя — в 1907 году, роль эта занимала исключительное место в развитии моего актерского дарования, я ее любила больше всех других. Борис Михайлович обратился к Ивану Яковлевичу Билибину — непревзойденному знатоку древнерусского костюма, иллюстратору наших народных сказок, былин. Билибин дал мне из своей коллекции скопировать посконный сарафан и рубаху, пригодные для Катерины в V акте. А для парадного праздничного наряда посоветовал поискать в Александровском рынке Петербурга, где я и нашла чудесную кику, строгую, расшитую золотом и украшенную настоящими драгоценными камнями, вправленными в серебряные лунки, и начелник для II акта, и летник парчовый, и сарафан. Плат поверх кокошника мне вышили монашки монастыря из-под Харькова. Кустодиев одобрил этот костюм.
Наша дружба с ним и с его женой не прекращалась, несмотря на то что, став актрисой, я постоянно разъезжала по стране.
Этому жизнерадостному человеку, носившему в себе солнце и радость, любившему жизнь всем своим существом, что так избыточно выражено во всех его картинах, в его брызжущих здоровьем женщинах, в «Масленице», в «Катанье в Москве», в портрете Ф. И. Шаляпина, в «Большевике» и других, не суждена была здоровая, счастливая жизнь. Но в каждый период болезни он страстно, мужественно стремился работать, преодолевая все мучения. Когда в 1915 году Борис Михайлович приехал в Москву для работы в Московском Художественном театре над декорациями для «Осенних скрипок» И. Д. Сургучева, он поселился у нас. Он был уже тяжело болен. По ночам он кричал от боли, а за утренним завтраком до отъезда в театр — рассказывал нам с мужем2, что его мучит по ночам один и тот же кошмар: черные кошки впиваются острыми когтями в его спину и раздирают позвонки.
Однажды он мне сказал: «Я хочу, чтобы у вас осталась память обо мне, когда меня не будет...». И прибавил, смягчая смысл сказанного: «...Не будет здесь... в вашей милой квартире. Попозируйте мне!» В этот период Борис Михайлович уже не мог ходить без костылей, не мог и стоять без поддержки, а потому работал только сидя. Этот прекрасный портрет он написал пастелью. Размер его — примерно 100 X 70 см, не меньше. Кустодиев изобразил меня сидящей в прямоугольном глубоком кресле, у стены подле окна. Обои в комнате «под ситец» — синего цвета Подробнее >> Словарь >> в мелких розочках. Я в черном жоржетовом платье, отделанном мягким, тоже черным шелком шармез - На темно-васильковое кресло брошена со стороны моей правой руки испанская вишнево-красная, вышитая черным шелковая шаль с большой, очень тяжелой бахромой. Поза спокойная, в руках живые красные розы. Когда Борис Михайлович закончил портрет, он сам съездил в магазин и заказал раму.
Этот портрет ни на одной выставке не экспонировался. И когда мы вскоре, весной 1916 года, уехали в Харьков на кратковременные гастроли в театр Синельникова, он остался в нашей московской квартире. Мы взяли с собой только необходимый для гастролей гардероб, оставив в Москве все, даже документы, в полной уверенности, что через несколько месяцев вернемся. Харьков, однако, оказался в зоне, захваченной белогвардейцами. Не имея возможности проехать ни в Петроград (вагон, высланный А. В. Луначарским для того, чтобы привезти в Петроград нескольких актеров во главе с H. Н. Синельниковым, не мог проехать через фронт), ни в Москву (куда нас приглашали на работу М. Шлуглейт, H. М, Радии, А. Н. Толстой), мы уехали в начале 1920 года на гастроли в Болгарию.
Когда в 1923 году я приехала на гастроли в Киев, Харьков и в Москву (в Москве я играла в театре «Эрмитаж» в Каретном ряду с частью коллектива Малого театра), то приняла все меры для того, чтоб найти этот портрет. Однако узнать о его судьбе мне ничего не удалось. «Вероятно, погиб, — решила я, — ведь пастель требует обращения бережного, заботливого, а времена суровые».
Воспоминания Е. А. Полевицкой написаны в 1964 году для настоящего сборника.
1 По-видимому, этюд, выполненный Кустодиевым, был ему нужен для работы над скульптурой «Саломея», изображавшей коленопреклоненную героиню древней легенды с головой Иоанна Крестителя в руках. Претерпевшая ряд серьезных изменений, эта скульптура позднее получила название «Материнство» (бронза, 1908—1910, Ивановский областной краеведческий музей). 2 Мужем Е. А. Полевицкой был режиссер И. Ф. Шмит, в этот период работавший в Московском драматическом театре Суходольского. |